Депрессия

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 26 ноя 2017.

  1. Мила

    Мила Администратор

    [​IMG]
    Эдвард Гори


    Это очень важная тема, начинать которую стоило бы с вопроса "А кто как с этим справляется?" Но у меня нет здесь собеседников, поэтому ветка, скорее всего, вновь будет представлять собой собрание разных цитат.
    О себе скажу, что всю свою жизнь обходилась без медикаментов. Я вся твоя, большая чёрная бездна. Во все периоды жизни, - а я личность депрессивная, и причин было много, - и в детстве, и в юности, и в зрелости. И когда были маленькие дети, и когда они выросли. С не затуманенной головой, без анестезии.


    "Антидепрессанты.

    Саше их настойчиво предлагали в Израиле, уже на последнем этапе. Он сказал:
    - Нет. Я не хочу, чтобы что-то вмешивалось в биохимию моих эмоций.
    Но он и от ИВЛ отказался, и от введения в искусственную кому («но вы ведь будете без сознания и не будете страдать, все решения по медицинским вопросам будет принимать ваша жена»):
    - Нет. Я хочу оставаться в сознании до конца. Я сам принимаю решения. Умру – значит умру. Никаких ИВЛ.
    Во мне нет и не будет смелости встретить смерть вот так, глаза в глаза. Когда придет мое время, я буду клянчить вентиляцию легких, чтобы не задыхаться, и волшебный укольчик, чтобы не чувствовать и не знать. Чтобы смерть – пожалуйста, без меня, я пока посплю.
    Но то смерть. А еще есть жизнь. С двумя детьми, с двумя сотнями обязательств, с беличьим колесом работы и с пустой половиной кровати, которая только притворяется половиной кровати, а на самом деле она – холодная, черная бездна, безвоздушное пространство, открытый космос, застеленный полосатенькой простыней.
    Я продержалась семь месяцев. Семь месяцев я кормила детей, выполняла обязательства и брала на себя новые, я зарабатывала деньги, я крутила колесо с достаточной скоростью и даже иногда быстрее, чем надо. Я положила двухлетнего сына на свою половину кровати, а сама стала спать на той, под которой бездна. Я не хотела, чтобы что-то вмешивалось в биохимию моих чувств.
    Потом я упала. Туда, в бездну. В открытый космос. Мне стало нечем дышать – не в переносном, а в физическом смысле. Я потеряла способность крутить все эти колеса, я перестала понимать, как, а главное, зачем их крутить – и почему бы просто не дать им меня перемолоть.
    И я сломалась и попросила анестезию. Волшебную таблеточку, чтобы не чувствовать, как меня перемалывает.
    Что я могу сказать через две недели приема антидепрессантов. Они действительно – анестезия. Примерно такая, как в кресле у стоматолога. Ты все осознаешь, твой интеллект не страдает, ты понимаешь, что сидишь в этом кресле, что во рту у тебя сверло, что оно сверлит тебя прямо сейчас, ты видишь кровь, когда сплевываешь в лоточек, тебе тоскливо, страшно, нехорошо – но ты не чувствуешь острую боль.
    Удивительное дело – эти ваши ингибиторы обратного захвата серотонина. Они умеют каким-то образом убирать ассоциативные связи. Воспоминания, миллионы воспоминаний про Сашу, про нашу жизнь, нашу смерть, - теперь не сыплются раскаленными гвоздями, безумным тетрисом, неконтролируемо, в мозг и в душу. И вот уже бездна, на которой ты спишь, – это просто половина кровати. И вот уже стол, за которым он не сидит, это просто стол, а не триггер. И мир становится плоским и одномерным – здесь и сейчас.
    Ты больше не чувствуешь острую боль - а также половину лица.
    Ассоциации – такая важная, как выясняется штука. Они – основа для вымысла и фантазии. Когда кровать это просто кровать, пропадают мучительные флэшбэки – но вместе с ними пропадает способность генерировать образы, сочинять.
    Не то чтобы она пропадает совсем (боль тоже не пропадает совсем) – ты, скажем, можешь написать хорошую серию сериала по заранее разработанной арке. А вот хороший рассказ – нет, не можешь. Там висит амбарный замок.
    Самые страшные, невыносимые кошмары и самые крутые творческие идеи хранятся, как оказалось, в одном подвале. Их можно запереть только вместе.
    И вместе снова выпустить на свободу, когда слезешь с колес. Ни за что не поверю, что эти таблетки – какое-то там лечение. Он никуда не девается, закрытый подвал. Он тебя ждет. Ты просто берешь передышку".


    Анна Старобинец
     
  2. Мила

    Мила Администратор

    Свен Бринкман: "Принудительное счастье: как позитивное мышление портит нам жизнь".

    "...идея позитивного мышления особенно широко распространилась в США, но и во многих других западных странах в доморощенной психологии бытует мнение, что нужно «мыслить позитивно», «ориентироваться на внутренние ресурсы» и рассматривать проблемы как интересные «вызовы». Даже от серьезно больных людей ожидается, что из своей болезни они «извлекут опыт» и в идеале станут сильнее. В бесчисленных книгах по саморазвитию и «историях страданий» люди с физическими и психическими недугами рассказывают, что не хотели бы избежать кризиса, так как благодаря ему многому научились. Я думаю, немало из тех, кто серьезно болеет или переживает иной жизненный кризис, чувствуют давление необходимости позитивно относиться к ситуации. Но очень немногие вслух говорят о том, что вообще-то болеть — это ужасно и лучше бы с ними этого никогда не случалось. Обычно заголовок подобных книг выглядит так: «Как я пережил стресс и чему научился», и вряд ли вы найдете книгу «Как я испытал стресс и ничего хорошего из этого не вышло». Мы не только испытываем стресс, болеем и умираем, но еще и обязаны думать, что все это нас многому учит и обогащает.
    Если вам, как и мне, кажется, что тут что-то явно не так, то следует научиться обращать больше внимания на негатив и таким образом бороться с тиранией позитива. Это даст вам еще одну опору, чтобы твердо стоять на ногах. Мы должны вернуть себе право думать, что иногда все просто плохо, и точка. К счастью, это стали осознавать многие психологи... <...>
    «Просто смотрите на это позитивно!» — одна из худших фраз, которую можно сказать человеку в беде".

    "Барбара Хелд — один из самых активных критиков позитивной психологии. Эта область исследования стала стремительно развиваться в конце девяностых. Позитивную психологию можно рассматривать в качестве научного отражения одержимости позитивом в современной культуре. Ее процветание началось в 1998 г., когда президентом Американской психологической ассоциации стал Мартин Селигман. До этого он был известен в основном благодаря своей теории о выученной беспомощности как факторе депрессии. Выученная беспомощность — это состояние апатии или, во всяком случае, недостатка воли к тому, чтобы изменить болезненный опыт, даже когда существует возможность избежать боли. Основанием для этой теории послужили опыты, в ходе которых собак били электрическим током. Когда Селигману надоело мучить животных (что и понятно) и захотелось чего-то более жизнеутверждающего, он обратился к позитивной психологии.
    Позитивная психология уже не ставит в центр внимания человеческие проблемы и страдания, что было характерно для этой науки раньше (Селигман иногда называет обычную психологию «негативной»). Скорее, это научное исследование хороших аспектов жизни и человеческой природы. В частности, рассматривается вопрос о том, что такое счастье, как его достичь и какие существуют позитивные черты характера. <...> Немногие — если вообще какие-то еще — концепции в психологии столь стремительно и широко распространялись в массы. То, что позитивная психология так быстро стала частью культуры ускорения и инструментом оптимизации и развития, заставляет задуматься.
    Конечно, совершенно нормально изучать факторы, которые делают нашу жизнь лучше и повышают работоспособность. Однако в руках тренеров и коучей — или воодушевленных руководителей, прошедших краткие курсы по «позитивному лидерству», — позитивная психология быстро превращается в удобный инструмент подавления критики. Социолог Расмус Виллиг даже говорит о фашизме позитива, который, по его мнению, проявляется и в позитивном мышлении, и в концепции позитивного подхода к изменениям. Это понятие описывает форму контроля сознания, которая возникает, когда человеку разрешается думать о жизни только в позитивном ключе.
    По своему личному опыту могу добавить, что самый отрицательный опыт ведения научных дискуссий, несомненно, связан у меня именно с позитивной психологией".


    [​IMG]


    "...чрезмерная сосредоточенность на позитиве может привести к такому явлению, как «обвинение жертвы». Это значит, что всевозможные человеческие страдания или неприятности объясняются тем, что человек недостаточно оптимистично и позитивно относится к жизни или что у него недостаточно «позитивных иллюзий», которые защищают некоторые психологи, включая Селигмана. Позитивные иллюзии — это внутренние представления человека о самом себе, немного искаженные в лучшую сторону. То есть человек считает себя немного умнее, способнее и эффективнее, чем есть на самом деле. Результаты исследования (хотя они не вполне однозначны) говорят о том, что люди, страдающие от депрессии, на самом деле смотрят на себя более реалистично, чем те, кто от депрессии не страдает. Однако существуют опасения, что из-за позитивного подхода общество требует от людей быть позитивными и счастливыми и это парадоксальным образом создает страдания, так как многие чувствуют вину, если не всегда счастливы и успешны".

    "Если утверждается, что счастье человека зависит не от внешних факторов (социально-экономическое положение и так далее), которые якобы играют очень незначительную роль, а от внутренних, то вы сами виноваты, если несчастливы. Как пишет Селигман в своем бестселлере «В поисках счастья», уровень счастья лишь на 8–15% определяется внешними обстоятельствами — например, живет человек при демократии или диктатуре, богат он или беден, здоров или болен, образован или нет. Важнейший источник счастья, утверждает Селигман, кроется во «внутренних факторах», которые поддаются «сознательному контролю». Например, можно создавать позитивные чувства, благодарность, прощать обидчиков, быть оптимистом и, конечно, полагаться на свои ключевые сильные стороны, которые есть у каждого человека. Получается, что для того, чтобы стать счастливым, нужно найти свои сильные стороны, реализовать их и вырабатывать в себе позитивные чувства. Подчеркнутое значение «внутреннего», которое якобы поддается сознательному контролю, ведет к возникновению проблематичной идеологии, согласно которой нужно просто не отставать от других и развиваться — в частности, развивать способность к позитивному мышлению, чтобы выжить в культуре ускорения".

    "Барбара Хелд предлагает альтернативу принудительному позитиву — жалобы. Она даже написала книгу, где рассказывает, как научиться брюзжать. Это что-то вроде литературы по саморазвитию для жалобщиков. Книга называется «Хватит улыбаться, начинайте брюзжать» (Stop Smiling, Start Kvetching). «Кветч» — слово из идиша, и точнее всего оно переводится как «брюзжание». Я не специалист по еврейской культуре (почти все знания о ней я почерпнул из фильмов Вуди Аллена), но мне кажется, что традиция жаловаться на все и вся способствует счастью и удовлетворенности. Как приятно собраться вместе и побрюзжать! Это дает обширные темы для разговоров и определенное чувство солидарности.
    Основная мысль книги Хелд заключается в том, что в жизни никогда не бывает хорошо все абсолютно. Иногда все просто не так плохо. Значит, причины для жалоб всегда найдутся. Падают цены на недвижимость — можно посетовать на обесценивание капитала. Если же цены на недвижимость растут, можно пожаловаться на то, как все вокруг поверхностно обсуждают растущий капитал. Жизнь трудна, но, по мнению Хелд, это само по себе не проблема. Проблема в том, что нас заставляют думать, что жизнь не трудна. Когда спрашивают, как дела, ожидается, что мы скажем: «Все отлично!». Хотя на самом деле все очень плохо..."

    "...брюзжание — это не только способ справляться со сложными ситуациями. Свобода жаловаться связана с умением смотреть в лицо реальности и принимать ее такой, какая она есть. Это дает нам человеческое достоинство, в отличие от поведения вечно позитивного человека, который яростно настаивает, что не бывает плохой погоды (только плохая одежда). Бывает-бывает, мистер Счастливчик. И как приятно жаловаться на погоду, сидя дома с кружкой горячего чая! Нам нужно вернуть себе право брюзжать, даже если это не ведет к положительным изменениям. Но если может к ним привести, то тем более важно. И обратите внимание, что брюзжание всегда направлено вовне. Мы сетуем на погоду, политиков, футбольную команду. Виноваты не мы, а они! Позитивный подход, напротив, направлен вовнутрь — если что-то не так, надо работать над собой и своей мотивацией. Во всем виноваты мы сами. Безработные не должны жаловаться на систему социальной помощи — а иначе можно прослыть лентяем, — ведь можно просто взять себя в руки, начать мыслить позитивно и найти работу. Надо просто «поверить в себя» — однако это однобокий подход, который сводит важнейшие социальные, политические и экономические проблемы к вопросу мотивации и позитивности отдельного человека".


    Barhat-12.jpg


    Якоб Бурак: "Хороший, плохой, злой: в чем суть негативного опыта?"

    "Сотни научных исследований подтверждают нашу склонность к негативности: эффект хорошего дня не распространяется на последующие, но плохому дню это с легкостью удается. Мы обрабатываем негативные данные быстрее и более тщательно, нежели позитивные, и их влияние оказывается более сильным. На социальном уровне люди тратят куда больше сил на опровержение дурной репутации, чем на построение хорошей. Эмоционально мы предпочитаем выкладываться, чтобы избежать плохого настроения, а не ради позитива; пессимисты оценивают свое здоровье точнее, чем оптимисты, к тому же в эпоху политкорректности случайно вырвавшиеся негативные замечания выглядят более правдивыми. Все люди — даже шестимесячные младенцы — замечают сердитого человека в толпе быстрее, чем радостного: неважно, сколько рядом улыбающихся лиц — первым определяется именно хмурое.
    Механизм, с помощью которого мы распознаем эмоции на лицах, расположен в височной доле головного мозга, в миндалевидных телах. Нейропсихолог Рик Хэнсон (Rick Hanson), старший научный сотрудник Greater Good Science Center Калифорнийского университета в Беркли, отмечал, что они в целом отражают человеческую природу: две трети всех нейронов в миндалинах приспособлены к восприятию дурных новостей — реагируя немедленно и сохраняя их в долгосрочной памяти. Это то, что называется реакцией «бей или беги», — инстинкт выживания, основанный на нашей способности быстро оценить потенциальную угрозу с помощью памяти. Хорошая новость заключается в том, что переход из краткосрочной памяти в долгосрочную занимает целых двенадцать секунд. Наши предки предпочитали стороной обходить палку, похожую на змею, нежели внимательно ее изучать, прежде чем решить, что делать дальше".

    "В конечном счете не существует способа преодолеть негативную предвзятость в нашем сознании. Здесь не помогут похвалы, утверждения, волшебные формулы и прочая ерунда, — настало время приятия того преимущества, которое нам передает этот отрицательный заряд: умение взглянуть реальности в лицо, подправить жизненный курс и идти дальше. На самом деле исследования показывают, что депрессивные люди могут быть не только более грустными, но еще и более мудрыми, — это напоминает знаменитые афоризмы Сэмюэла Кольриджа. В итоге депрессивный реализм оказывается более точным восприятием реальности, особенно в том, что касается понимания собственного места в мире и своей способности влиять на события".
     
  3. Мила

    Мила Администратор

    "Когда меня спрашивают друзья и родственники (а спрашивают в последнее время нередко), «оправилась ли я», «наладилась ли уже жизнь» или я «по-прежнему в печали», я каждый раз сначала не понимаю, о чем вообще речь. Как можно оправиться от того, что Саши нет, ведь это окончательная ситуация? Куда может деться печаль, если она вызвана тем, что я его никогда не увижу? Как может «наладиться» жизнь без Саши, если для меня жизнь – это и есть жизнь с Сашей? Я не злюсь и не обижаюсь, обычно спрашивающие хотят как лучше, обычно они просто не понимают, как все это выглядит изнутри, они не были на моем месте.
    Но и с теми, кто был на моем месте, я не вполне согласна. Вот эта расхожая фраза – «Боль никогда не проходит и не уменьшается, ты просто учишься жить с ней» - она о чем? Конечно, боль уменьшается. С душевной болью той интенсивности, какая была у меня, например, в первый месяц после Сашиной смерти, вообще не живут. Я думаю, она сравнима с физической болью терминального пациента (я знаю, о чем говорю). Терпеть ее невозможно. «Учиться» с ней чему-либо невозможно. Ты от нее либо умираешь, либо сходишь с ума, либо все же находишь какую-то анестезию (таблетки, друзья, алкоголь, собачки, дети, времялечит, новые партнеры, кому что ближе).
    На самом деле, происходит не обучение, а мутация. Под качественно новую, враждебную, неродную среду, в которой ты, казалось бы, выжить не можешь. Один мой друг, по первому образованию филолог, а по второму медик, ответил мне когда-то на фразу «Я не могу без него жить» вот что: «Ты сможешь. Не потому, что ты какая-то сильная. А потому, что жизнь – очень сильный адаптоген». Вот это, пожалуй, самая честная формулировка. В каком-то смысле она переводится как банальное «Человек ко всему привыкает», но она гораздо точнее. «Адаптация — совокупность физиологических процессов, обусловливающих уравновешивание организма с факторами среды».
    Потому что на самом деле это выглядит так. Тебе выбросило из воды. Ты лежишь, извиваясь, на суше, конвульсивно двигая жабрами, ты не можешь дышать, плыть и видеть в этой среде. Мир без Саши – это совсем другой мир. Без воды, без кислорода, без красоты, без коралловых рифов, без легкости в каждом движении. Это мир чужой, ядовитый. Тебе здесь не место. Ты лежишь и ждешь, когда уже это закончится. Ты прекрасно знаешь, что долго ты не протянешь, просто в силу физических, объективных причин. С тобой рядом – друзья, которые без всякого напряжения дышут. Они время от времени поливают тебя водичкой. Обещают, что тебе станет легче, - но ты знаешь, что нет. Твои жабры все реже вздрагивают. Это конец.
    И тогда ты начинаешь дышать какими-то маленькими, неполноценными легкими. Это больно и неприятно, этот воздух едкий и неродной, но ты как бы живешь. Ты оказываешься амфибией с резервной системой дыхания, зрения и так далее. Ты опять извиваешься – но теперь при этом ползешь. Ты старательно лупаешь своими океанскими зенками – и ты снова видишь. Ты видишь безводную, пыльную, серую, чужую планету. Вот на ней ты теперь будешь жить. Вот по ней будешь ползать. Твои жабры засохнут. Твоя блестящая чешуя сползет с тебя струпьями, и под ней будет тонкая, неполноценная кожа.
    Никогда ты не увидишь своих коралловых рифов. Никогда не полетишь через воду. Не вернешься домой. Но ты можешь ползать, развивая все бОльшую скорость. И ты можешь все лучше дышать неполноценными легкими. И – технически - ты можешь смеяться, издавать эти звуки. И писать сценарий. И постить фотки. Ходить в кино. Обнимать детей. И тогда тебя спрашивают: «Ну что, ты оправилась? Твоя жизнь наладилась?».
    Чудаки. Вы просто не плавали в океане".


    Анна Старобинец


    Есть перечни того, что ни в коем случае нельзя говорить человеку, который переживает болезнь, потерю или депрессию. И в этих перечнях - практически всё, что люди любят изрекать в такие моменты.
    "Держись, ты сильный! Ты справишься!"
    "Как я тебя понимаю!"
    "Нельзя распускаться! Вспомни о детях (внуках, родителях и так далее)!"
    "И это пройдёт!"
    И так - до всеми вами любимого "А кто сказал, что будет легко?" и "Просто отпусти это!"
    Всё это - не поддержка, а добивание ногами уже упавшего.
    В связи с этой массовой проблемой необходимо распространять опыт не тех людей, кто вот так, не тратя время на размышление и сопереживание, "утешает" других, а самих людей, живущих с потерей, депрессией, какой-то большой болью. Наиболее ценен опыт тех, кому удаётся жить с этой болью, да ещё и работать, растить детей, творить в это время, как старается делать, к примеру, Анна.
    А чего стоит общепринятая культура умолчания! Молчи, если тебе больно, плохо, грустно, не порти другим настроение, день, праздник. До позитивных аффирмаций, которые вызывают у меня и у многих других только отторжение, даже не доходит. Не знаю статистики, но наверняка огромный процент боли остаётся не только не высказанным, но даже не осознанным полностью людьми, переносящими эту боль.
    Анна Старобинец вызывает глубокое уважение и тем, как она осмысливает свою жизнь, и тем, что она рассказывает об этом другим.
     
  4. Мила

    Мила Администратор

    Андрей Бильжо сходил в кино. О "Меланхолии" Ларса фон Триера.

    "...Когда психиатр пишет историю болезни, то первое, с чего он начинает, — это наследственность. Первый вопрос, который задается пациенту, — вопрос про его мать и отца. Так как психиатрия — это не точная наука, а описательная, в ней очень важна наследственность. И в этом смысле Ларс фон Триер блестяще показывает маму главной героини, Джастин: мама поразительно холодна по отношению к дочери. Она абсолютно эмоционально выхолощена. Когда Джастин приходит к ней за помощью, нуждаясь в какой-то эмоциональной поддержке, мама ведет себя c ней не так, как в представлении нормального человека должна вести себя мать, она ведет себя как абсолютно холодный человек. В то же время отец Джастин — полная противоположность матери: он веселый, разбитной и, как говорят психиатры, с истерическим радикалом. Он любит быть в центре внимания и всячески привлекает к себе это внимание. Он, безусловно, артист: достаточно вспомнить этот, в общем, довольно примитивный трюк с ложками, когда он кладет ложки в нагрудный карман своего пиджака и заигрывает с официантками. Он все время в окружении девушек.
    И вот это вот сочетание для психиатрии очень интересно: с одной стороны, шизоидная, холодная, деспотичная и эмоционально тупая мама и, с другой стороны, очень демонстративный, с истерическими чертами, папа. Такое сочетание нередко приводит к подобным отклонениям. Триер блестяще показывает, как у Джастин постепенно развивается депрессия, причем депрессия с элементами этого истерического радикала, который она взяла от папы. На свадьбе Джастин еще каким-то образом может корректировать эту депрессию, она смогла пойти на этот свадебный ритуал, но уже во время праздника она начинает мучиться, мучиться, мучиться, ей становится тяжелее и тяжелее. Потому что на самом деле ей ничего не хочется, в депрессии хочется быть одному и никого не видеть, она заторможена и пытается подхлестнуть себя алкоголем. Секс ее не интересует, еда ее не интересует — ей ничего не интересно. В этом состоянии ты видишь мир в таких мрачных тонах, очень легко рвать все нити: депрессивные больные часто говорят так, как будто они ничего не боятся, они не боятся даже смерти, смерть для них избавление от их состояния… Мне один пациент говорил, что он готов был бы, если бы это было возможно, отдать свою руку и ногу, чтобы только избавиться от этого состояния. Депрессия — это тяжелое состояние, поэтому больные в нем так легко расстаются с жизнью, поэтому им легко рвать социальные нити. Она всем легко говорит правду в глаза, презирая все эти примитивные, на ее взгляд, традиции, которыми мы все опутаны, она не хочет играть в эту игру, потому что ей уже на этом этапе все равно. И дальше депрессия эта только углубляется.
    И здесь типично поведение ее сестры: именно так себя ведут родственники, которые любят своих близких, находящихся в состоянии депрессии. Они пытаются всячески им помочь, не понимая при этом, что такое эндогенная депрессия, которая берется неизвестно откуда — на фоне полного внешнего благополучия. На их взгляд, у нее вроде бы все нормально: ее повышают в должности, у нее замечательный любящий муж и вообще все хорошо. Но депрессия развивается изнутри по каким-то своим, пока неизвестным нам, биологическим законам. И родственники пытаются помочь. И священнослужители пытаются помочь: я не раз вступал в довольно жесткий диалог со священнослужителями, которые говорили, что депрессии никакой не существует, это все ерунда. Я никак не мог им вдолбить в голову, что депрессия — тяжеленное состояние, занимающее первое место по смертности среди психиатрических больных.
    У каждого врача и у каждого психиатра есть свое кладбище, где лежат его больные, покончившие жизнь самоубийством. И у меня тоже на этом кладбище есть несколько могил. Одного больного я отпустил по настойчивой просьбе его родителей в домашний отпуск из больницы, казалось, все идет нормально, а он там повесился в ванной и из отпуска не пришел. Другой мой больной, который прошел всю войну, был очень активным человеком, но давал довольно тяжелые депрессии, в одной из них утопился в пруду больницы Кащенко.
    Так что это очень тяжелое состояние, которое блестяще показывает Ларс фон Триер. Особенно эпизод, когда сестра пытается искупать Джастин. Она ведет ее к ванной, и та не может перешагнуть через эту ванну. Она просто обвисает, ей ничего не хочется, кроме одного: чтобы ее, наконец, оставили в покое. Здесь у меня тоже есть история. Мне как-то дали абонемент в бассейн в Лужниках, я туда пошел и в раздевалке услышал знакомый голос, это был мой пациент из отделения позднего возраста, которого привел в бассейн его сын. Бедный старик сидел в синих кальсонах и никак не мог их снять, а сын, любя своего папу, все говорил: «Папа, ну как же так, вспомни, как мы с тобой ходили в бассейн, вспомни. Ну давай, давай я тебе помогу». А старик хотел одного: чтобы его оставили в покое. И вот эти ножницы, этот диссонанс в этом фильме блестяще показан, когда один находится в тяжеленной депрессии, а близкие этого не понимают, им кажется, что это ерунда. Это происходит во многих семьях, и очень многие обыватели считают, что никакой депрессии нет, что это ерунда, что нужно просто взять себя в руки и так далее. Это все очень здорово здесь показано.
    Дальше происходит перелом. Когда приближается планета Меланхолия, мы видим, как нормальные люди просто сдаются: муж сестры Джастин сначала хорохорится, но когда он понимает, что гибель неотвратима, первым совершает суицид. На этом фоне Джастин единственная, кто находит в себе силы, ей смерть не страшна, смерть ей приятна, это для нее избавление. Именно в этот момент она находит в себе силы и до последней секунды поддерживает мальчика и свою сестру. Подобное поведение в форс-мажорных ситуациях описано в мировой психиатрии. Например, во время войны, когда фашисты были около психиатрических больниц, дефектные больные вдруг черпали откуда-то какие-то резервы и вели себя вполне разумно.
    С точки зрения психиатрии это кино сделано безукоризненно. Безукоризненно сыграна роль Джастин и все остальные роли тоже. Кстати, Триер очень часто главными героинями своих фильмов делает женщин. И психологию женщины он знает великолепно. Это еще одна загадка этого режиссера, которого я очень люблю: как ему удается так глубоко постигнуть тайные уголки женской психологии".



    b_74358.jpg
     
  5. Мила

    Мила Администратор

    "Самоубийство - высшая мера самоуправства. Возможно, именно поэтому христианская церковь поставила грех самоубийства вровень с грехом хулы на Святого Духа.
    Иногда мне это кажется странным, ибо поведение святых мучеников иногда мало отличается от самоубийства. св. Игнатий Богоносец совершая длительное путешествие (я бы даже сказал - паломничество) к месту своей мучительной казни - его растерзали звери на арене Колизея - просит своих сторонников не освобождать его, а лучше "приласкать этих зверей, чтобы они ничего не оставили от моей плоти, чтобы никого не озаботить погребением". Он сравнивает челюсти хищников с некоей мельницей. которая перемелет его плоть в муку для чистого хлеба Христова.
    Сегодня мы знаем, как сильно притяжение смерти в человеке. И как депрессивные состояния высвобождают эту саморазрушительную силу в человеке. "Та же сила, которая влекла меня к жизни, теперь неудержимо влекла меня к смерти" - пишет Лев Толстой о своей депрессии. "И возненавидел я жизнь" - пишет Екклесиаст.
    Легко связать депрессию с грехом. Но уж если переводить медицинские понятия в духовные, я бы связал депрессию с покаянием, с осознанием собственной греховности, а иногда - страшно сказать - с принятием на себя всех грехов человечества. Никогда состояние человека не приближается к строке покаянного канона - "согрешил более всех, един согреших Тебе, Господи!". Никогда чувство вины не достигает такого сокрушительного уровня, как при депрессии... "Держи ум свой во аде и не отчаивайся!". Крепко сказано. Но легкую ли задачу ставит перед нами подвижник? Всем ли она по плечу?
    В каком-то из стихотворений, я вложил в уста ребе слова - "Уныние - смертный грех, и смех это смертный грех, ох, похоже, что грех переживет нас всех".
    Молиться за самоубийц в церкви запрещено. Но говорят, что св. Кукша Одесский молился за них. Это было тяжко. Но он - молился".

    Борис Херсонский
     
  6. Мила

    Мила Администратор

    "В новом военно-промышленном комплексе больших данных Psy-Ops, появившимся в Нью-Йоркском книжном обзоре, Тамсин Шоу обсуждает роль частных компаний в разработке и развертывании государственных поведенческих технологий. Образцовым примером таких компаний является, естественно, Cambridge Analytica: «Центральное место в истории аналитической компании занимают два молодых психолога. Один из них — Михаил Косинский со своим коллегой из Кембриджского университета Дэвидом Стиллвелом разработал приложение, которое измеряет черты личности, анализируя «лайки» в Facebook. Затем приложение было использовано в сотрудничестве с проектом World Well-Being, группой в центре позитивной психологии Пенсильванского университета, специализирующейся на использовании больших данных для оценки здоровья и счастья в целях улучшения благосостояния населения. Другой психолог — Александр Коган также работает в области позитивной психологии. Коган написал несколько статей о счастье, добре и любви (согласно его резюме, первый материал назывался «Вниз по кроличьей норе: единая теория любви»). Помимо этого, Коган руководил лабораторией Просоциального поведения и благополучия с содействием Института благополучия Кембриджского университета».
    Здесь нас должно привлечь то, что исследования со странным пересечением тем любви, доброты и заботы были заказаны обороной и разведкой".

    "Действительно ли тема благополучия и счастья (по крайней мере, в той формулировке, которая существует сегодня) в научных исследованиях так невинна, или же контроль и манипуляция проходят в ней лейтмотивом? Что, если исследователи предвзяты? Что, если они ищут то, что хотят найти? Мы должны сомневаться в объективности «исследований счастья» — почему в эпоху одухотворенного гедонизма целями в жизни становятся счастье, низвержение тревоги и депрессии? Именно загадка этого разрушающего нас счастья и удовольствия делает фрейдовскую теорию более актуальной, чем когда-либо".
    Мы должны рискнуть нырнуть еще глубже, чтобы исследовать скрытую сторону самого понятия счастья. Когда именно можно сказать, что народ счастлив? В такой стране, как Чехословакия в конце 1970-80-х годов, люди были счастливы, потому как были выполнены три основных условия счастья. Во-первых, материальные потребности жителей Чехословакии были достаточно удовлетворены, но не слишком, поскольку избыток потребления сам по себе может породить несчастье. Полезно иногда испытывать нехватку некоторых товаров (пару дней без кофе, потом без говядины, затем без телевизоров). Периоды дефицита хоть и были исключениями, но напоминали людям, что они должны радоваться общедоступности товаров. Если дефицит в стране не случается, то люди начинают воспринимать доступность, как очевидное благо жизни, и перестают ценить эту возможность. Жизнь протекает размеренно и предсказуемо, без больших усилий и потрясений, и человек может уйти в свою личную нишу. Второе условие счастья — во всем, что пошло не так, виноват другой, что позволяет человеку не чувствовать себя по-настоящему ответственным. Если была временная нехватка некоторых товаров, если штормовая погода причинила большой ущерб, то в этом виноват кто-то другой. И, наконец, существовало так называемое «другое место» — консьюмеристский Запад, о нем можно было мечтать, иногда даже посещать. Запад был на правильном расстоянии: не слишком далеко и не слишком близко. Чем было нарушено это хрупкое равновесие? Правильно, желанием. Желание было той силой, которая заставила людей двигаться дальше, и в конечном итоге оказаться в системе, в которой значительное большинство, безусловно, оказывается менее счастливым.
    Таким образом, счастье по определению (в самом своем понятии, как выразился бы Гегель) запутанно, неопределенно, непоследовательно. Вспомним пресловутый ответ немецкого иммигранта в США, который на вопрос «Вы счастливы?», ответил: «Да, да, я очень счастлив, но счастье это ничто».
    Это языческая категория: для язычников цель жизни — жить счастливо (идея жить «счастливо в вечности» уже христианизированная версия язычества), а религиозный опыт или политическая деятельность сами по себе считаются высшей формой счастья (см. Аристотель). Неудивительно, что Далай-Лама, недавно проповедовавший по всему миру идею счастья, имеет такой успех, и неудивительно, что он находит наибольший отклик именно в США, этой конечной империи (преследования) счастья. Счастье зависит от неспособности и неготовности субъекта в полной мере противостоять важности своих желаний; ценой счастья становится то, что человек застревает в противоречивости своих желаний. В нашей повседневной жизни мы (притворяемся) желаем то, чего на самом деле не желаем, так что, в конечном счете, самое худшее, что может произойти, — это получить то, что мы «на самом деле» желаем. Таким образом, счастье по своей сути лицемерно: счастье — это мечты о вещах, которых мы не хотим".

    "...нас контролируют и нами манипулируют, а «счастливые» люди целенаправленно поддаются манипуляциям, чтобы оставаться счастливыми. Суть в том, что правда и счастье несовместимы; истина причиняет нам боль, дестабилизирует или вовсе разрушает беспечное течение нашей повседневной жизни. Так что выбор за нами: быть счастливыми жертвами манипуляций или рисковать и оставаться верными себе и готовыми на подлинное творчество людьми".

    Славой Жижек

    Источник.
     
  7. Мила

    Мила Администратор

    "Именно культ позитива приводит к депрессии, пополняет ряды клиентов психотерапевтов.
    «Позитив» — это афера века, воздушный поцелуй из могилы от Сергея Мавроди. Братья, нас же надули! «Позитив» — это главный фейк миллениума. Нам не туда.
    Обо всем поподробнее же, итак:

    1) Я и «счастье». Меня отталкивает слово «счастье». На кинокомедиях я страдаю. От слова «благополучие» меня воротит. При любой сильной эмоции я плачу. Слезы – моя реакция на мир. Я знаю около сотни легальных эмоций, передающих все нюансы меланхолии. И как чукчи знают десятки синонимов слова снег, я различаю десятки синонимов «печали».
    Живу я как нарочно на самой тоскливой улице мира, Нижегородской улице, неумолимо ведущей в город Рязань. С раннего утра местная интеллигенция покупает в «Пятерочке» водку и консервы. В нашем округе никогда не баллотировался ни один представитель ни одной демократической партии. Демократического электората тут нет. Я долго вспоминала, как раньше назывался магазин, до того, как он был куплен знаменитой и блистательной сетью. Ну, конечно! Как же иначе может называться магазин в такой дыре. Он назывался «Магазин номер один». И вывеска его была ярко-желтой. Как шутят в сетях, агрессивный маркетинг нашего района... Интересно, зачем я купила квартиру именно тут. Почему именно на этой чахлой почве я решила посадить и выращивать депрессивное деревцо своей жизни?
    Мне не очень понятно, кому придет в голову тут рожать и «гулять» тут с младенцем. Из человека, который в младенчестве впитывал эти неблагородные виды, вырастет хам и тупица. Здесь все оскорбляет твое зрение. Бойся, если твое зрение адаптировалось к этим видам – и они к тебе. Страшись, если ты пригляделся к ним, а они к тебе. О, как отвратительны спальные районы Москвы!
    Но я знаю еще нескольких таких чудаков со счастливой химией, кроме Анечки. В сущности они не виноваты. Они образцовые женские и мужские особи. Дофамин бьет ключом. Эндорфин плещется в мозг. <...> Ну, химия у них такая, что им весело и в пургу, и в стужу, и без денег, и на Нижегородской. Ну что же? Разве обязательно быть больным? Ну, не обязательно же.

    2) Аня и катаклизмы. Жизнь нам ставит катаклизмы, не спрашивая, как у нас с дофамином. И эндорфинового атлета может обидеть, и эндорфинового дистрофика не пожалеет. И тогда возникает вопрос, как мы работаем со своими проблемами. Это именно жизненная стратегия, девиз, жизненные шоры такого пошива. Каково название твоей жизненной поэмы, имярек? У Анечки вот «жизнь прекрасна». (Я буквально слышала эту фразу от нее тысячи раз, она прям, правда, так думает, хе-хе). А все, что не вписывается в сюжет и стилистику поэмы – отбраковывается. Когда я иногда, очень редко пытаюсь рассказать ей, что кому-то больно, что кто-то умирает, кого-то убили, и я не знаю, как с этим жить – она обещает меня забанить, и даже пару раз делала это. «Зачем ты мне это шлешь!» — возмущается она. «Потому что это есть!» – отвечаю.
    И тут выясняется, что и позитив может быть негативен. То есть позитив может быть агрессивен и невротичен.
    Достоевский как-то выгнал двух баб, которые ойкали при известии о казненных и жеманничая требовали прекратить рассказ.
    Другая моя эндорфин-позитивная подруга Юлечка, она не как Анечка, она своего ребенка водит в больницу к онкологическим. Потому что невысока ж цена такой радости, Аня, если она забанивает половину жизни.
    А я однажды я ушла с комедии, на которой ржали мои друзья. И перешла на другой показ, где в переполненном крохотном зале шел документальный фильм о гибели 40 школьников в Китае, ведь когда дом культуры загорелся, стали эвакуировать чиновников, а детей бросили. Тут, в тесноте и духоте, нам было физически и морально трудно, и я, наконец, вздохнула свободно, отдыхая от шуток. Как герой интермедии Аркадия Райкина, которого на свежем воздухе пришлось уложить под выхлопную трубу, чтобы откачать. На комедии я задыхаюсь. На комедии я зря трачу время – на трагедии душа работает.
    Мир непрекрасен, дорогая Анечка, и именно поэтому художественное осмысление этой непрекрасности позволяет жить.

    3) Это страшное слово «позитив». Это с ними, задыхаясь, боролся, Генри Миллер, от них он заблевал весь Гринвич-Виллидж, их ненавидел Бродский, Марина Цветаева, от них шарахался Мандельштам, им они «посвящали» свои строки и междустрочья, свои страхи и свой праведный гнев. Кому им?
    С чем борется каждый неординарный человек? Понятно, с ординарностью. С обывателями. С мещанами. С Бабичевыми. С позитивными. И насколько серьезна эта война? Смертельна. До крови, до кишок. Ну а почему собственно? От чего такая злость? Отчего ненавидеть болото? Болото – тоже часть ланшафта. Его тоже создал Всевышний. Но нет.
    В этом слове «позитив» сосредоточился весь обывательский фальшивый рай, простой как скобка, лежащая на боку и обозначающая все на свете эмоции от печали до радости. Ты должен быть счастлив и успешен, счастлив и успешен, счастлив и успешен, ты этого достойна – говорит современная городская культура. Мы верим.
    А успешны-то могут быть только единицы. Остальные-то – на фоне кого они успешны – нет. Что делать нам? Мы верим, что счастлив и успешен должен быть каждый. Ну а если нет, ну а если не так? Тогда: ой, ну не ной, вчера видела человека без ног, и он не ныл, твоя жизнь лучше, у меня тоже такое было, через год пройдет, держись. Как говорить о печали? У нее больше нет своего языка. Романсы, что ли, старые попеть.
    Сейчас настоящие психотерапевты для загнанных невротичной погоней за счастьем открывают «антипозитивные психотренинги», как когда-то и Петр Наумович Фоменко, и Милорад Павич открывали «курсы медленного чтения». (Чтобы защитить жизнь от курсов «быстрого чтения»).
    У нашего брата вместо вашего «счастья» свое слово – «смысл».
    Виктор Франкл говорил, что смысл жизни надо искать на трех путях: любви, творчества и ГОРЯ. Да, горя.
    Об этом же писали Ялом и Сакс.

    Помните, монолог героини Фрейндлих из «Сталкера» (мамы больной дочки и жены блаженного мужа): «А если б не было в нашей жизни горя, то лучше б не было б. Хуже было бы»".

    Юлия Меламед

    Источник.


    HQ.jpg
    "Сталкер", реж. - Андрей Тарковский
     

Поделиться этой страницей