За жизнь. Менталитет в байках

Тема в разделе "Человеческий опыт", создана пользователем Мила, 16 июл 2013.

Статус темы:
Закрыта.
  1. Мила

    Мила Администратор

    "А между прочим, в нашей деревне практикуется раздельный сбор мусора: вот, например, сейчас приезжала мусоровозка и не забрала у нас три старых колёсика от тачки.
    Потому что резину - нельзя.
    Старую бытовую технику уже давно нельзя.
    А куда можно, то науке не очень известно.
    Правда, покрышки и всякие-разные холодильники с благодарностью забирают односельчане, поднимающие уровень грунта: сперва наваливают всякой дряни в мешающую им зыбучую низменность, а поверх засыпают скальником. Голого скальника на все низменности не напасешься, он дорогой. А грунт у нас тут везде такой, что нужна отсыпка.
    Поэтому наша деревня уверенно стоит на холодильниках, стиральных машинах и драных колёсах. Археологи будущего о*уеют: сверху культурный слой деревянных уборных, под ним скальник, под скальником - следы высокой цивилизации.
    Ясно же: трагедия".

    Лора Белоиван
     
    Ондатр нравится это.
  2. Мила

    Мила Администратор

    "День смерти Леонида Ильича Брежнева застал меня в Симферополе, в общежитии мединститута - я проходил там внеочередную специализацию по психиатрии, а заодно, как мне казалось, прятался от Одесского ГБ (да, я иногда сохранял детскую наивность). Мы сидели в аудитории и слушали лекцию доц. Стащук, которая говорила о депрессии, вне зависимости от темы лекции. Дверь открылась и в аудиторию зашел доц. Майбурд. На его губах играла какая-то странная улыбка. Он нагнулся к Стащук, прошептал ей что-то на ухо и вышел почти бесшумно. Теперь такая же улыбка была на губах у Стащук, как будто Майбурд пересадил ее со своего лица на ее.
    - Лекция отменяется - сказала она - умер Брежнев. Все идут смотреть телевизор.
    Ну, я смотреть телевизор не пошел.
    Объявили траур. Вечером по общаге ходил гб-патруль и следил за тем, чтобы мы не веселились. У нас из комнаты конфисковали гитару, ее владелец пытался протестовать, де, он ведь не играл и не пел!
    - Не хватало, чтобы вы еще и играли! - укоризненно сказал человек в штатском скорбным голосом. Но на губах его играла улыбка, такая же, как та, что Майбурд пересадил на лицо Стащук.
    Начиналась эра Андропова, которой я так боялся. Но эра оказалась сверхкороткой.
    И жестокий анекдот переходил из уст в уста: почему Брежнев выезжал за рубеж, а Андропов - нет? - потому что Брежнев был на батарейках, а Андропов от сети".
    Борис Херсонский

    "в связи с годовщиной смерти Брежнева, о которой тут все почему-то вспомнили, думала о том, что возраст имеет значение, и парадокс в том, что чем старше человек, тем он больше тревожится о будущем, хотя теоретически должно было бы быть наоборот.
    10 ноября 1982 года я была в Пицунде, приехала в гости к отдыхавшим там маме с отчимом. В каком-то тесном шатре жарились шашлыки и кебабы на огне, а по стенкам сидели грузинские писатели и с аппетитом их ели. Это было невероятной экзотикой для советского московского человека. И молодое вино в трехлитровых банках там было, и я его пила - в Москве о таком и мечтать не приходилось. Сильным впечатлением было для меня знакомство и общение с легендарным тогда писателем Чабуа Амирэджиби, автором романа "Дата Туташхия". Гуляли мы по набережной с двумя критикессами, которых до того я регулярно читала, а теперь увидела - Аллой Латыниной и Аллой Марченко. В общем, было весело, вкусно и интересно.
    И вдруг все изменилось. Для всех взрослых людей (мне было 28, а основному контингенту писательского оазиса 50+) жизнь остановилась. Умер Брежнев! - говорили мне с ужасом на лице. - Ну и что? - не понимала я. - Теперь же что угодно может быть. Катастрофа. Андропов, который всех посадит. Ядерная война - да что угодно.
    Для меня Брежнев практически не существовал. Ну как герой анекдотов. Ну этот умер, будет другой в том же роде. Зато что-то изменится, а это хорошо само по себе. В общем, для меня это была скорее обнадеживающая новость, хотя кто такие все эти старцы из политбюро в сравнении с тем же Амирэджиби! Да плевать на них, пусть они все скорее перемрут.
    И вот сегодня люди 50+ очень обеспокоены тем, что будет во время пятого (формально четвертого) срока Путина, что будет после Путина, и я сама думаю о катастрофических сценариях, причем, катастрофических в любом случае. Даже в том невероятном, что президентом станет прекрасный принц или принцесса. Эти 18 лет, "осень патриарха", что стало мемом, так или иначе пришли к точке усталости металла и окончания срока годности атмосферы. А дальше... Нет, я не буду расписывать никаких сценариев, а просто отмечу, что для тех, кому столько же лет, как мне было 10 ноября в Пицунде, и меньше - всё это "белый шум", тягомотный сериал. Интересное - не здесь, и будущего они не боятся: будущее - это жизнь, профессия, увлечения, отвоевывание своего пространства у пустоты".
    Татьяна Щербина

    "я в этот день вышел из ВГБИЛ (в "Иллюзионе" отменили сеансы), сел в 39-й трамвай и поехал домой. Рядом со мной плюхнулся мужик, и тут же заснул. Через какое-то время проснулся на минутку, увидел, что не один, и спросил, еле выговаривая слова: "Прстит, а правда, что Лёня - у?" - "Угу", - ответил я. "Спсб", - ответил он, и захрапел с утроенной силой. Никогда не забуду этот диалог".
    Андрей Шемякин

    "35 лет назад в этот день ушел из жизни Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев.
    На это же день мне полагалось получить выбитый в ЖЭУ новый унитаз. Унитаз находился на складе, и следовало его оттуда срочно забрать до того, как какие-нибудь несознательные рабочие его пропьют.
    Мы с другом, ничего не подозревая про уход главы Политбюро, отправились за сокровищем. Троллейбусы почему-то не ходили. Мы прошли через город, получили под расписку, заплатив мелкую денежную мзду достоинством в червонец, фаянсовое чудо и пошли с ним назад. Такси было не поймать. Общественный транспорт по-прежнему не шел. Мы медленно продефилировали по улице Ленина, время от времени останавливаясь для перекура и принятия алкоголя, который мой друг запасливо налил во фляжку. Пили мы Белый аист, не закусывая. Понятно, что с каждым принятием нам становилось все веселее. Поначалу мы смеляись над шутками друг друга. Потом невероятно радостным казался самый факт несения унитаза, и мы хохотали так, что чуть не валились с ног. Все остальное имело второстепенное значение. Например, что прохожих на удивление мало. Или – что имеющиеся смотрят на нас почему-то с укоризной. Только на следующий день узнали, что, собственно, произошло. Хочется закончить мне мою небольшую сагу цитатой из Л.И.Брежнева: "Товарищи! Больно и радостно мне это вспоминать!""
    Катя Капович

    "Погребение по инославному чину.
    У чекистов с верёвки гроб срывается в яму.
    Тут же гром орудийный – и в Останкине режиссёр
    давит кнопку, переключаясь на панораму.
    Вся страна наблюдает, как стаи ворон над Кремлём
    лютым граем приветствуют долгожданную эту кончину.
    Режиссёра (по слухам) Андропов накажет рублём.
    Трое суток по радио лишь траурная музы'ка.
    Установка начать с позитива новостную строку.
    Ну и первая новость, что выбрана методом тыка:
    «Километр ТРУП УЛОЖЕН нефтяниками Баку...»
    Я сидел у друзей. Оля прыснула: «Ох, горемыка.
    Но, похоже, не скоро закончится это ку-ку».
    А в Загорске жил старец, большим многомудрием славен.
    Рассказал он, как в 24-м рыли яму под мавзолей,
    да попали на выгребную. И Тихон (в миру Василий Беллавин),
    проходя, проронил: «По мощам и елей»".
    Андрей Чернов
     
  3. Мила

    Мила Администратор

    "Что бы кто ни говорил, а говорили очень много, нельзя было сказать никому, что то, что он говорит, неверно. Сказать этого было нельзя. Надо было говорить: «Да, верно». Говорить «нет» было нельзя — смерть. И эти люди через каждое слово говорили: «Свобода». Как странно".

    "Деревня Тюбилки взяла ночью все сено у деревни Горки. В Тюбилке сто двадцать мужиков, а в Горках тридцать.
    Я говорю Дарье, которая из Тюбилок, и муж ее солидный, бывший солдат:
    — Что же это вы делаете? Ведь теперь без сена к осени весь скот падет не емши в Горках.
    — Вестимо, падет, — отвечает она.
    — Да как же вы это? Неужто и муж твой брал?
    — А чего ж, все берут.
    — Так как же, ведь вы же соседи, такие же крестьяне. Ведь и дети там помрут. Как же жить так?
    — Чего ж… Вестимо, все помрут.
    Я растерялся, не знал, что и сказать:
    — Ведь это же нехорошо, пойми, Дарья.
    — Чего хорошего. Что уж тут… — отвечает она.
    — Так зачем же вы так.
    — Ну, на вот, поди… Все так".

    "Были дома с балконами. Ужасно не нравилось проходящим, если кто-нибудь выходил на балкон. Поглядывали, останавливались и ругались. Не нравилось. Но мне один знакомый сказал:
    — Да, балконы не нравятся. Это ничего — выйти, еще не так сердятся. А вот что совершенно невозможно: выйти на балкон, взять стакан чаю, сесть и начать пить. Этого никто выдержать не может. Летят камни, убьют".

    "Я спросил одного умного комиссара: «А кто такой буржуй, по-вашему?» Он ответил: «Кто чисто одет»".

    "Один коммунист, Иван из совхоза, увидел у меня маленькую коробочку жестяную из-под кнопок. Она была покрыта желтым лаком, блестела. Он взял ее в руки и сказал:
    — А все вы и посейчас лучше нашего живете.
    — Но почему? — спросил я. — Ты видишь, Иван, я тоже овес ем толченый, как лошадь. Ни соли, ни сахару нет. Чем же лучше?
    — Да вот, вишь, у вас коробочка-то какая.
    — Хочешь, возьми, я тебе подарю.
    Он, ничего не говоря, схватил коробочку и понес показывать жене".

    "Коммунисты в доме Троцкого получали много пищевых продуктов: ветчину, рыбу, икру, сахар, конфеты, шоколад. Зернистую икру они ели деревянными ложками по килограмму и больше каждый. Говорили при этом:
    — Эти сволочи, буржуи, любят икру".

    "Один взволнованный человек говорил мне, что надо все уничтожить и все сжечь. А потом все построить заново.
    — Как, — спросил я, — и дома все сжечь?
    — Конечно, и дома.
    — А где же вы будете жить, пока построят новые?
    — В земле, — ответил он без запинки".

    "Весь русский бунт был против власти, людей распоряжающихся, начальствующих, но бунтующие люди были полны любоначалия: такого начальствующего тона, такой надменности я никогда не слыхал и не видал в другое время. Это было какое-то сладострастие начальствовать и только начальствовать".

    "В Школе живописи мастера и подмастерья. Все было хорошо, но с подмастерьем было трудно. Их работу надо было расценивать. Трудно было вводить справедливость. Трудно. Кто сюпрематист, кто кубист, экс-импрессионист, футурист — трудно распределить. Что все это стоит, по аршину или как ценить? Да еще на стене написано: «Кто не работает, тот не ест». А есть вообще нечего было. А справедливость надо вводить".

    "На рынке в углу Сухаревой площади лежала огромная куча книг, и их продавал какой-то солдат. Стоял парень и смотрел на кучу книг. Солдат:
    — Купи вот Пушкина.
    — А чего это?
    — Сочинитель первый сорт.
    — А чего, а косить он умел?
    — Нет… Чего косить… Сочинитель.
    — Так на кой он мне ляд.
    — А вот тебе Толстой. Этот, брат, пахал, косил, чего хочешь.
    Парень купил три книги и, отойдя, вырвал лист для раскурки".

    "И их души не догадывались, что главная потуга их энергии — это было не дать другим того, что они сами не имеют. Как успокоить бушующую в себе зависть? А так как она открылась во всех, как прорвавшийся водопад, то в этом сумасшедшем доме нельзя было разобрать с часу на час и с минуты на минуту, что будет и какое постановление справедливости вынесут судьи".

    "Странно было видеть людей, охваченных страстью власти и низостью зависти, и при этом уверенно думающих, что они водворяют благо и справедливость".

    Константин Коровин, из воспоминаний о времени после революции
     
  4. Мила

    Мила Администратор

    "Я спрашивал, говорит ли моим читателям что-нибудь географическое название КОЛПАШЕВО, ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ. Или наименование конкретного места – КОЛПАШЕВСКИЙ ЯР.
    Коллеги в Мемориале уверяют меня, что история Колпашева известна широко, многократно описана, рассеяна по всему интернету. И в 90-е годы была даже издана небольшая книжка на эту тему.
    Однако из 5 000 ответивших у меня в фейсбуке только человек 30-40, наверное, сказали, что да, слышали, знают, с чем связано это имя. Причем, большинство этих людей живут (или раньше жили) в Томске и его окрестностях, так что слышали от родных, от соседей… Остальные ответили: нет, не знаю, не слышал, не в курсе.
    Так что можно теперь все-таки рассказать эту историю.

    Городок Колпашево (по последней переписи чуть больше 20 000 человек) стоит на высоком берегу Оби. Река там делает поворот, и каждый год «съедает» несколько метров высокого песчаного обрыва, подбираясь все ближе к крайним домам по улицам Ленина и Дзержинского. К этому все в городе испокон веку привыкли.
    В 1979 году – аккурат под Первомай, 30 апреля – в воду сползли очередные два метра песчаного откоса. И из вертикальной стенки показались руки, ноги, головы захороненных там людей. Обнажился многометровый могильник, в котором люди были уложены плотным штабелем, слоями. В верхнем слое тела полностью истлели, а в нижних – очень хорошо сохранились, мумифицировались в чистом песке. Говорят, что можно было легко разглядеть одежду, а в ряде случаев даже различить лица, вполне узнаваемые. Там были мужчины и женщины разных возрастов, были и дети. Все в штатском.
    Несколько черепов верхнего слоя вывалились из откоса, их подобрали мальчишки, надели на палки, стали бегать по городу, пугать прохожих. Вскоре весь город был в курсе, что случилось. К откосу стали собираться люди, кому-то даже показалось, что он узнает чье-то пальто, видит чье-то лицо… Оцепили милицией и дружинниками. Потом очень быстро – буквально за несколько часов, построили вокруг осыпавшегося склона глухой забор.
    Назавтра по городу устроили партсобрания на разных предприятиях и в красных уголках. Партийные агитаторы стали разъяснять населению, что им велели в райкоме: это захоронение предателей и дезертиров времен войны. Как-то получилось неубедительно: а почему в штатском? Почему женщины и дети? И вообще – откуда столько дезертиров в городе с 20-тысячным населением?
    Тем временем осыпалось еще немного песка и стало понятно, что могильник – огромный. Тысячи людей.
    В городе помнили, что на этом месте в конце 30-х стояла тюрьма. В общем, было известно, что там и расстреливают. Но никто не мог себе представить – сколько. Забор и колючую проволоку давно снесли, саму тюрьму давно закрыли, даже сруб перенесли в другое место, подальше от осыпающегося берега, там много лет было общежитие техникума.
    На самом деле (в городе про это мало кто знал), в Колпашевской тюрьме был устроен полноценный конвейер смерти: построили специальный дощатый желоб, по которому человек сам спускался к краю рва, там его убивал из винтовки стрелок, сидевший в специальной будке, при необходимости добивали вторым выстрелом из пистолета, укладывали в очередной слой, валетом с предыдущим трупом, и слегка присыпали известкой. И так пока яма не заполнится. Тогда ее заваливали песком, а желоб переносили на несколько метров в сторону.
    Так вот, берег продолжал осыпаться, и несколько трупов упали в воду поплыли по реке вдоль всего города. Люди с берега наблюдали.
    В Томске было принято решение избавиться от могильника, трупы убрать. Решение принимал лично тогдашний Первый секретарь обкома Егор Кузьмич Лигачев. Советовался с Москвой, непосредственно с председателем КГБ Андроповым. Колпашевским властям приказано было могильник уничтожить, трупы перезахоронить в другом месте.
    Но оказалось, что сделать это не просто: подогнать технику слишком близко к осыпающемуся песчаному обрыву было невозможно. Опасались за сохранность грузовиков, экскаваторов. А на то, чтоб копать вручную, времени не было: начальство подгоняло.
    К тому моменту масштаб гигантского могильника был уже ясен. На берег отбуксировали буровую установку (еще раз, медленно: буровую установку), которая пробурила несколько скважин, чтобы определить контуры захоронения.
    Тогда из Томска пришло новое распоряжение содержавшее интересное, остроумное инженерное решение. По Оби подогнали вплотную к песчаному обрыву два мощных буксира, привязали их тросами к берегу, кормой к откосу, и включили двигатели на полную мощность. Струя от винтов стала размывать берег, трупы посыпались в воду, большая часть их тут же разрубалась теми же винтами на куски. Экипаж буксиров был обычный, штатский. Никто его специально ради такого случая не подбирал, не заменял.
    Жители Колпашева с интересом наблюдали за операцией. Никто не протестовал.
    Дальше оказалось, что некоторые трупы все-таки уплывают вниз по течению, не попав под винты. Мумифицированные тела хорошо держались на воде, не тонули. Тогда попрек реки был поставлен кордон из моторных лодок, в которых сидели люди с баграми: их задачей было отлавливать трупы в воде. Эти люди были дружинниками, их навербовали из местных мужиков – рабочих, служащих, трудовой интеллигенции. К лодкам подогнали баржу, нагруженную металлоломом с завода неподалеку. К выловленным трупам надо было привязывать проволокой ненужные железки и тут же топить их в глубокой части фарватера. Эта работа продолжалась несколько дней.
    Жители Колпашева продолжали наблюдать за буксирами, молотившими винтами по воде. К буксирам регулярно подвозили солярку: в общей сложности на каждый ушло по 60 тонн. Никто особенно не удивлялся и не возмущался.
    Последняя команда – тоже из местных дружинников - работала еще ниже по течению: люди на моторках объезжали берега и собирали те трупы, которые все-таки упустили верхние лодочники с металлоломом. Их иногда закапывали (без опознавательных знаков) на берегу, но чаще топили в реке, разрубив веслами на куски или привязав камни для тяжести. Этот сбор продолжался чуть ли не до конца лета.
    Город прожил это лето, в общем, спокойно. Как всегда.

    Вот, собственно, и весь рассказ.
    Если кто-то не понял, скажу прямо, что мне в этих событиях кажется примечательным. Это история не про сталинские репрессии, не про большой террор, не про НКВД, не про государственную машину уничтожения.
    Это история про советского человека. Про наших сограждан, земляков, братьев и сестер. Про сибирский характер. Про моральный кодекс строителя коммунизма.
    Про крупнейшую геополитическую катастрофу двадцатого века. Про великую и прекрасную страну, которую мы потеряли, и о которой если кто не сожалеет, - так у того нет сердца.

    И последнее.
    Егор Кузьмич Лигачев в 1983 году, через 4 года после Колпашева, уехал в Москву на повышение: по предложению Ю.В.Андропова был назначен заведующим отделом ЦК КПСС. Егор Кузьмич жив, до 2010 года был активен, пытался участвовать в жизни родной партии. Большой поклонник стихов Гумилева.
    Сам Юрий Владимирович Андропов в 1982 году, через 3 года после Колпашева, стал Генеральным секретарем ЦК КПСС. Задумывал реформы, но так и не осуществил их. Писал стихи, говорят, любил джаз и американские фильмы. Умер, окруженный верными соратниками и любящими домочадцами.
    На берегу Оби, прямо напротив улицы Ленина в центре Колпашева, до сих пор сохранилась длинная треугольная промоина в песчаном откосе. Река ее почему-то не размывает".

    Сергей Пархоменко


    [​IMG]
     
  5. Мила

    Мила Администратор

    "ДЕНЬ ЧЕКИСТА

    Кто помнит - была на Ленинградском ТВ такая передача - "5-е колесо". Поехала я как-то с ними (писала текст для Огонька) на съемку одного сюжета.
    Старик-расстрельщик.
    Приезжаем в питерскую коммуналку. Такого жилья никогда не видела. Пенал - примерно два на три. Койка, стул и ящик. Он же стол, он же шкаф. Рассказывает нам, как делал свою работу.
    "Спускались, - говорит, - в подвал, я с пистолетом. Клиент - впереди, идем по коридору. Я подхожу, - тут он сзади прижимает мне (мне лично) к затылку палец, - и стреляю".
    Никогда я, ребята, не забуду этот палец, воткнутый мне в затылок. Никогда. В эту минуту я поняла столько, сколько за всю жизнь до и после не могла осознать.
    А квартира этого старичка была номер 37".

    Алла Боссарт
     
  6. Мила

    Мила Администратор

    "Первое и самое ужасное: у больных, да и у многих врачей сильнее всего выражены два чувства — страх смерти и нелюбовь к жизни. Обдумывать будущее не хотят: пусть все остается по-старому. Не жизнь, а доживание. По праздникам веселятся, пьют, поют песни, но если заглянуть им в глаза, то никакого веселья вы там не найдете. Критический аортальный стеноз, надо делать операцию или не надо лежать в больнице. — Что же мне — умирать? — Ну да, получается, что умирать. Нет, умирать не хочет, но и ехать в областной центр, добиваться, суетиться — тоже. — Мне уже 55, я уже пожил (пожила). — Чего же вы хотите? — Инвалидности: на группу хочу. В возможность здоровья не верит, пусть будут лекарства бесплатные. — Доктор, я до пенсии хоть доживу? (Не доживают до пенсии неудачники, а дожил — жизнь состоялась).
    Второе: власть поделена между деньгами и алкоголем, то есть между двумя воплощениями Ничего, пустоты, смерти. Многим кажется, что проблемы можно решить с помощью денег, а это почти никогда не верно. Как с их помощью пробудить интерес к жизни, к любви? И тогда вступает в свои права алкоголь. Он производит такое, например, действие: недавно со второго этажа выпал двухлетний ребенок по имени Федя. Пьяная мать и ее boyfriend, то есть сожитель, втащили Федю в дом и заперлись. Соседи, к счастью, все видели и вызвали милицию. Та сломала дверь, и ребенок оказался в больнице. Мать, как положено, голосит в коридоре. Разрыв селезенки, селезенку удалили, Федя жив и даже сам у себя удалил дыхательную трубку (не уследили, были заняты другой операцией), а потом и подключичный катетер у себя выдернул.
    Третье. Почти во всех семьях — в недавнем прошлом случаи насильственной смерти: утопление, взрывы петард, убийства, исчезновения в Москве. Все это создает тот фон, на котором разворачивается жизнь и нашей семьи в частности. Нередко приходится иметь дело с женщинами, похоронившими обоих своих взрослых детей.
    Четвертое. Почти не видел людей, увлеченных работой, вообще делом, а от этой расслабленности и невозможность сосредоточиться на собственном лечении. Трудно и со всеми этими названиями лекарств (торговыми, международными), и с дозами: чтобы принять 25 мг, надо таблетку 50 мг разделить пополам, а таблетку 100 мг — на четыре части. Сложно, неохота возиться. Взвешиваться каждый день, при увеличении веса принимать двойную дозу мочегонных — невыполнимо. Нет весов, а то соображение, что их можно купить, не приходит в голову, дело не в деньгах. Люди практически неграмотны, они умеют складывать буквы в слова, но на деле это умение не применяют. Самый частый ответ на предложение прочесть крупный печатный текст с моими рекомендациями: “Я без очков”. Ну раз без очков, то, значит, сегодня ничего читать не собиралась, это и есть неграмотность. Еще одна проба: поняли, куда вам ехать, поняли, что надо на меня сослаться? — Вроде, да. — А как меня зовут? Зло: — Откуда я знаю?
    Пятое: оказалось, что дружба — интеллигентский феномен. Так называемые простые люди друзей не имеют: ни разу меня не спрашивал о состоянии больных кто-нибудь, кроме родственников. Отсутствует взаимопомощь, мы самые большие индивидуалисты, каких себе можно представить. Кажется, у нации нет инстинкта самосохранения. Юдоль: проще умереть, чем попросить соседа довезти до Москвы. Жены нет, а друзья? Таких нет. Брат есть, но в Москве, телефон где-то записан.
    Шестое: мужчина — почти всегда идиот. Мужчина с сердечной недостаточностью, если за ним не ходит по пятам жена, обречен на скорую гибель. Начинается этот идиотизм уже в юношеском возрасте и затем прогрессирует, даже если мужчина становится главным инженером или, к примеру, агрономом.
    Мужчина, заботящийся о близких, — редкость, и тем большее уважение он вызывает. Одного из них, Алексея Ивановича, я лечу — он добился, чтобы жене пересадили почку, продал все, что у них было, потратил сорок тысяч долларов. Обычно иначе: Бог дал — Бог взял, девять дней, сорок.
    Противны выбившиеся в люди. На днях приходила одна такая с недавним передним инфарктом. Мужним воровством построила рядом с нами большой каменный дом. Во мне она видит равного или почти равного и потому сначала жалуется, что ее растрясло, “хотя машина хорошая, “Вольво””, а потом ведет такой разговор: “Мне сейчас надо внука отправить на Кипр к дочери, она там учится. Кипр, знаете, очень испортился, слишком много голубых”. И все в таком роде. Кстати, обстановочка в больнице, в общем, асексуальная, не то что в иных московских клиниках, где тяга полов прямо-таки разлита в воздухе.
    Еще одно: у нас почти не лечат стариков. Ей семьдесят лет, чего вы хотите? Того же, чего и для двадцатипятилетней. Вспомнил трясущуюся старушку в магазине. Кряхтя, она выбирала кусочки сыра, маслица, колбаски, как говорят, половчее, то есть подешевле. За ней собралась очередь, и продавщица, молодая белая баба, с чувством сказала: “Я вот до такого точно не доживу!”. Старушка вдруг подняла голову и твердо произнесла: “Доживете. И очень скоро”".

    "Роль Церкви в жизни больных и больницы ничтожна. Нет даже внешних атрибутов благочестия, вроде иконок на тумбочках. Все, однако, крещеные, у всех на шее крестики, в том числе у страшного человека по имени Ульрих. Ульрих расстрелял своими руками шестьдесят восемь человек (националистов на Украине, бандитов после амнистии 1953 года и так, “по мелочи”), водитель, ветеринар, целитель, внештатный сотрудник госбезопасности (возможно, врет). Имеет табельное оружие, пистолет Стечкина (опять-таки если не вранье). Удар полтонны, на днях выбил взрослому сыну передние зубы. Должен быть порядок. Порядок должен быть, а кто его не будет соблюдать, того остановим кулаком или, если понадобится, пулей. Пенсия 2700 р. Как же госбезопасность, не помогает? Нет, это добровольно. Говорить с Ульрихом страшно: того и гляди, возьмется за Стечкина. А сумасшествие (бывшая жена занимается черной магией, офис в Москве, вредит ему и все в таком духе — карма, дыхательные аппараты, магниты) — следствие совершенного зла, а не наоборот. Но такие больные — исключение, в основном люди миролюбивы.
    Идиотизм власти (областной, московской) даже не обсуждается, обсуждаются только способы ее обмана. Из-за этого происходят истории, для описания которых нужен гений Петрушевской. Вот одна из них: есть распоряжение, что ампутированные конечности нельзя уничтожать (например, сжигать), а надо хоронить на кладбище. Несознательные одноногие граждане своих ампутированных ног не забирают, в результате в морге недавно скопилось семь ног. Пришлось дождаться похорон бездомного (за казенный счет и без свидетелей) и положить ему эти ноги в могилу".

    "Главный миф, в реальность которого верят почти все, — о решающей роли денег. Сплетня — двигатель провинциальной мысли — однообразна и скучна, и вся сосредоточена на деньгах. Вокруг моего пребывания в городе N. ходят нелестные слухи, все они сопряжены с какой-то экономической деятельностью (несуществующей). В советское время слухи были бы иными: неприятности в Москве, желание ставить опыты на людях, связь с тайной полицией (такое обвинение еще страшнее), заграницей, жажда славы, семейные неурядицы — теперь это никого не интересует. Кроме сребролюбия есть же еще сласто- и властолюбие, но об этих пороках забыли. Главный слух: москвичи купили больницу, скоро все будет платное. Какой бы легкой ни была рука, протянутая к людям, им все чудится, что она ищет их карман.
    Идея денег в умах людей, особенно мужчин, производит большие разрушения. За деньги можно все — вылечиться самому, вылечить ребенка, мать. По этому поводу много тихого отчаяния. Причина гибели — невысказанная — такая, например: мать умерла, денег на лечение не было. Знаю точно: дело не в деньгах, лекарства почти все доступны небогатому человеку. Отчаяние подогревается телевизионным: “Тойота, управляй мечтой”. А ты, ничтожество, не можешь заработать, на худой конец — украсть (чтобы мать вылечить, можно и украсть). Настоящие мужчины управляют мечтой, о них всегда думает “Тефаль”, об их зубах заботится “Дирол с ксилитом и карбамидом” (кстати, карбамид — это по-английски “мочевина”, ничего особенного). Деньги, конечно, нужны, на многое не хватает, но главная беда иная, внеэкономическая".

    "Оля М. поступила в больницу с отравлением уксусной эссенцией, с ожогом пищевода. (Осенью больница вообще превратилась в филиал “Англетера”: один прямо в палате удавился, другой выбросился из окна, третья дважды пыталась вешаться — все за два месяца.) До этого Оля пробовала резать себе вены. Ей 28 лет, выглядит на 15, работает уборщицей в столовой. Выросла в детском доме в Людинове, Калужская область. Живет в двухкомнатной квартире с мужем-алкашом, тестем-алкашом, чистенькой семилетней дочкой (с бантом, приходила навестить мать, перед этим первый день пошла в школу) и свекровью, которая явно привязана к внучке. Попытался поговорить, но не очень получилось. Велел алкашу-мужу вернуть ее паспорт, запер в сейф. Это было единственное мое осмысленное действие. Предлагал переехать (сам не знал куда, но что-нибудь бы придумал) — не хочет. Лежит скучает, ничего не читает, хотя говорит, что умеет. Подарил ей Евангелие — вернула (прочла, наверное, первое слово — Родословие… и бросила). Устроил ее разговор с отцом К. — замечательным священником, он приезжал ко мне лечиться из Москвы — бесполезно, говорил один он, но Оля по крайней мере поплакала. Собрали ей шмоток, потом невесть откуда появился новый мужчина, будет жить с ним, выписывается веселенькая. Через два месяца поступает снова, была пьяная (говорит — только пива выпила, не похоже), разрезала себе живот, поранила переднюю стенку желудка, зашили. Уже выглядит грубее. Стонет от боли: “Блин, покашляла”. По виду — классическая жертва, но дальше может совершить почти любое зло, например, зарезать мужа, или девочку, или вот меня. Проще всего объявить Олю душевнобольной (хотя бреда и галлюцинаций у нее нет, а вопрос, что такое душа, считается в психиатрии неприличным), но разве это что-нибудь объясняет? Глядя на Олю, становится ясно, что зло не присуще человеку, а вступает, входит в него, заполняя пустоту, межклеточные промежутки. Зло и добро — разной природы, а сродство у пустоты именно со злом*.
    Случаются встречи и менее тяжкие. В городе N. намного лучше, чем в Москве, относятся к гибнущим людям, в частности — к бездомным. Недавно “скорая” в лютый мороз выехала забрать “криминальный труп”. “Похоже, Саша Терехов наконец преставился”, — как выразилась фельдшер. Пока ехали, живой труп сел в такси и явился в больницу имитировать одышку. Госпитализирован на “социальную койку”, утром исчез. Другой бездомный, из давно обрусевших немцев, с тяжелой аортальной недостаточностью, живет в больнице уже три месяца, поскольку его некуда выписать. Внешне он из бомжа-алкаша превратился в человека приличного вида, с бородкой, палкой, не пьет. В больницу за это время поступала его бывшая жена, он просил и ее задержать на подольше: к ней ходят детки (их общие). Взял семьдесят рублей на конверт, будет писать в Германию, немец все-таки, есть куда написать. В некоторых московских больницах имеется такая практика: через трое суток госпитализации сажать бродяг в автобус и отвозить подальше от больницы, есть и сотрудники, которые за это отвечают.
    Остается и смешное, хотя оно все менее заметно, поскольку повторяется. На днях больная принесла мне в подарок трехлитровую банку с огурцами, нахваливает огурчики, я горячо благодарю. Вдруг: “Максим Александрович, а как мы насчет банки договоримся?”.
    Активного, деятельного зла я не вижу совсем, только пустоту. В больничном сортире — обрывки кроссворда (и больные, и сотрудники помногу решают кроссворды): “жалкие люди”, слово из пяти букв. Женским почерком аккуратненько вписано: НАРОД (по мысли авторов кроссворда, правильно — “сброд”). Всегда старался избегать этого слова, еще до приезда в N., но по многим поводам сильно заблуждался (Бродский о Солженицыне: “Он думал, что имеет дело с коммунизмом, а он имеет дело с человеком”). Нельзя относиться к так называемому “народу” как к малым детям: в большинстве своем это взрослые, по-своему ответственные люди. Во всяком случае, никакого ощущения потери, неосуществленных возможностей (what a waste!) при тесном знакомстве с ними не возникает. Они и правда предпочитают Киркорова Бетховену (на устроенный нами благотворительный концерт пришли почти исключительно дачники**), моста и правда “не было и не надо”, они и правда готовы жить лет 50—60, а не столько, сколько на Западе.
    _______
    * Недавно история Оли М. получила продолжение. В больницу поступил ее пьяница-муж. Получил резаную рану живота с повреждением тонкой кишки и подвздошной артерии. Говорит: ручка от мясорубки соскочила, он ударился о стол, на котором лежал нож, и т. д. Словом, обычная травма при работе с мясорубкой.
    ** Ненависть к классической музыке — при огромных в ней успехах — феномен необъяснимый. Моему товарищу-музыканту, попавшему в психиатрическую больницу, не разрешали пользоваться портативным проигрывателем — чтобы не слушал классическую музыку (которая сама уже есть шизофрения). Остальным больным — разрешают, потому что они слушают “нормальную” музыку, т.е. умца-умца".

    Максим Осипов

    Источник.
     
  7. Мила

    Мила Администратор

    "Однажды я чуть не подрался со священником. Дело было где-то на севере- мы ехали из Холмогор в Москву по пути Ломоносова. Сельская церквушка. Хожу - иконы рассматриваю. Вижу очень необычный образ: лицо бородатого пожилого усталого чуть не сказал человека и сверху кэпшн: Господь Саваоф. Такой портрет Бога анфас, как на паспорт. Я мало что понимаю в иконах, но даже мне ясно, что сюжет не из мейнстрима, почти ересь. Тут и поп мимо идет. "Батюшка, - спрашиваю, - а что за странный образ у Вас? Это чьих кистей икона?" Священник: "Не ваше дело, идите отсюда, в церковь не затем ходят" - испугался, как потом сказал, что я высматриваю дорогие иконы. Я разозлился: "Вы че, говорю, директор церкви? Че это вы меня отсюда гоните? Я что, домой к вам пришел?" А он "Идите, идите, отсюда!" и пузом к двери толкает. У меня тоже есть пузо. Я тоже толкаться умею. Тут подошел Саша Р., мой подельник, и нас разнял.
    Слово за слово, выяснилось, что батюшка - мой однокашник, закончил физ-мех лет на 10 раньше. Работал в НИИ Телевидения. Стал колоться. Ума хватило осознать проблему - уехал на остров Коневец, что на Ладоге, одно время там монахи держали приют для наркозависимых. Так и пришел в Церковь. Это все батюшка уже под водочку с капусткой нам рассказывал. Хорошо посидели.
    Запомнилось:
    - Я поражаюсь вашей поповской наглости! Тут со своими грехами фиг разберешься, а вы так сплеча чужие разруливаете! Тебя прощаю, тебя не прощаю, тебе тридцать отжиманий, тебе сорок приседаний!
    - Да ладно, люди не настолько талантливы, чтоб каждый раз выдумывать новые грехи. Ты не представляешь, насколько скучно и однообразно грешат люди! Интересный необычный грех - очень большая редкость!"

    Сергей Максимишин
     
  8. Мила

    Мила Администратор

    "Когда-то меня потрясло, в каких условиях существовал один из лучших наших филологов-классиков, ученик Ф.Ф. Зелинского Яков Маркович Боровский. Ему тогда было примерно 85 лет. Я в один из своих приездов в Ленинград попросила его о консультации по поводу источников латинских цитат у Блока. Он пригласил меня прийти к нему домой. Они с женой занимали две комнатки в большой коммунальной квартире. В комнате было две двери, одна - входная, из коридора, другая, напротив, была до времени закрыта, я предположила, что она ведет в соседнюю комнату. На столе лежали гранки словаря латинских крылатых слов, который вышел примерно через год после нашего разговора.
    Мы говорили, я делала заметки. Вдруг дверь из коридора отворилась, в комнату вошел молодой человек. Я, решив, что это кто-то из домашних, попыталась поздороваться. Молодой человек не ответил и прошел, как бы не обращая внимание на сидящих в комнате, в противоположную дверь. Через некоторое время вышел из нее и так же, не обращая ни на кого внимания, вышел в коридор. Яков Маркович осторожно пояснил: "К сожалению, наша комната - часть бывшего коридора. И вся квартира должна через нас ходить в ванную".
    И действительно, через некоторое время через комнату прошел туда и обратно старичок с полотенцем на плече. Потом еще кто-то. А престарелый ученый вел академические беседы, вычитывал гранки сложнейшего словаря, переписывался с коллегами и даже с Папой Римским на латыни (он был энтузиастом разговорной латыни!), работал с учениками. А мимо него вся квартира ходила в ванную. Как в каком-то кафкианском мире. И так и прожил всю жизнь (умер в 98 лет).
    А недавно я узнала, что и Михаил Кузмин прожил последнее десятилетие своей жизни в таких же условиях. В проходных комнатах коммуналки. Переводя "Волшебную флейту" и составляя последние стихотворные сборники. А считалось в дореволюционные годы, что он - тепличное растение и не проживет без чужой заботы".

    Дина Магомедова
     
Статус темы:
Закрыта.

Поделиться этой страницей