трафик Туземцы о себе.

Тема в разделе "Опыт художников и его синтез", создана пользователем Мила, 4 авг 2016.

  1. Мила

    Мила Администратор

    02-3.jpg


    "Одоевским в дни моей молодости никто особо не интересовался, он был почти забытой фигурой. Уже это привлекало. А главное, он, безусловно, один из ярких русских романтиков. Его Русские ночи — главное сочинение русского романтизма. Вообще он был загадочным человеком, создававшим вокруг себя ауру мистика и алхимика. Между прочим, он очень много занимался педагогическими программами для детей. Мне однажды попала в руки книга его педагогических сочинений. Там был составленный им букварь или вопросник для детей, заставлявший вспомнить и Гоголя, и Хармса. Меня этот букварь привел в полный восторг".

    "...для меня речь не идет о конфронтации одной традиции с другой, как нет, на мой взгляд, и конфликта между искусством современным и классическим. Это одно поле культуры. Почему между ними должна быть пропасть?"

    "Несколько лет тому назад мой друг Кирилл Кобрин подарил мне открытку с Меланхолией Кранаха. Это совершенно гениальное произведение, ее репродукции я не встречал ни в одной истории искусства. Более того, выяснилось, что Кранах написал по меньшей мере четыре Меланхолии, все абсолютно разные, все разбросаны по разным музеям: во Франции в Комбре, в Эдинбурге, в Копенгагене…
    Я отталкивался от Меланхолии, что во французском музее. Она написана через 15 лет после Меланхолии Альбрехта Дюрера и явно была рефлексией на нее. Кранах взял основные мотивы Дюрера, скажем девушку-ангела с крыльями, какие-то мотивы отбросил и сделал свой вариант Меланхолии.
    <...>
    Я этих художников воспринимаю как своих современников. Это беседа с ними. Мы говорим на одном и том же языке. Полного понимания нет, очень многие ключи потеряны, но отношение к эросу нас объединяет. Дюрер в этом смысле очень строгий, аскетичный почти. А Кранах, напротив, очень свободен, подчас охальник. Я понимаю их обоих, и в этом смысле они близки мне оба.
    Я бы так описал это мое отношение к старым мастерам: я вхожу в пространство их картин как режиссер. Причем режиссер, очень нежно относящийся к первоисточнику. Что-то оставляю, что-то меняю, подобно тому, как Кранах поступил с Меланхолией Дюрера.
    <...>
    Меланхолия — и не отчаяние, и не боль, и не страдание. В XIX веке так определяли психическое заболевание. Но Дюрер и Кранах, естественно, меланхолию понимали иначе. Для них меланхолия — это осознание непознаваемости мира. Ты стоишь перед огромной Вселенной и ничего в ней не понимаешь. Это состояние интеллектуального и экзистенциального столбняка. Это состояние нам, людям ХХI века, очень близко. Оно близко и мне".

    "Несколько лет назад была моя выставка в Московском музее современного искусства на Гоголевском бульваре, на ней мне одна моя приятельница заметила: «Знаешь, Витя, а ты уже европейский художник». Она была неправа, но, видимо, почувствовала в работах нечто, что ей подсказывало мою принадлежность не только Москве. Я себя ощущаю как русским художником, так и европейским — по сознанию".

    "...я как художник могу инсценировать потерю ключей. Я рисую что-то, а ключ, который помог бы зрителю понять работу, «забрасываю в траву». Зритель может поискать этот ключ, а может придумать свое прочтение".

    "Язык молчания все равно говорение, конечно. Действительно, в какой-то момент я искал такой язык. Но, хотя я что-то нащупал, мне не удалось удержать находку".

    Виктор Пивоваров


    quinn_pivovarov_viktor.jpg
    Виктор Пивоваров
     
  2. Мила

    Мила Администратор

    46837150_2040920379333791_6372266389494824960_o.jpg
    "Я лично решил стать художником, только для того, чтобы сохранить бренные черты отца, зная, что отец однажды уйдет. Отец смотрел на меня глубокими, бесконечно терпеливыми и добрыми глазами, а я с ужасом думал, что однажды он смотреть перестанет. Он смертен, эти дорогие черты истлеют, - мысль о конечности бытия не отпускала меня, я хотел остановить время. Нет, не прекрасное мгновение, отнюдь не радость бытия я хотел зафиксировать; не в пресыщенности переживаний, которую посылает Фаусту Мефистофель, было дело. Все вокруг было шатко и скверно; квартирка на первом этаже в блочном доме — окнами на трамвай и на московский окраинный социализм без рыбы и мяса. Но все это — было! И мой отец горбился за столом, сочиняя «Двойную спираль истории», философию исторического процесса, которая никому не была нужна; его не печатали, а бойкие доктора наук считались философами и вещали. О, какие значительные умственные пузыри возбухали в столичной прессе, но я не ревновал к ним своего папу, совсем нет. Я только молча молил: не уходи от меня. Путь будет всегда несправедливость и нищита, лишь бы ты не ушел от меня! Так я и начал рисовать — решил, что оставлю отца на холсте, неуязвимым для смерти. И всякий раз, берясь за кисть, я думал: я отстою этот рубеж перед небытием".

    Максим Кантор


    44765784_1994509080641588_5051737273675022336_o.jpg 46093473_10215510400210533_5912474566906609664_n.jpg

    Репродукции картин Максима Кантора "Отец за столом", "Отец и сын", "Страшный суд"
     
  3. Мила

    Мила Администратор

  4. Мила

    Мила Администратор

    imgonline-com-ua-Resize-A8lqsJF2KVTePH-678x381.jpg
    Семён Файбисович


    "Нерв, который меня заводит как художника, − это отношения с окружающей действительностью: где ты живешь, зачем, кто ты, что вокруг тебя?.. Поэтому, естественно, основным объектом моего внимания всегда была окружающая жизнь. Я всегда считал, что художник должен жить своим временем и в этом его главная ценность и ресурс. Но был длительный период, когда меня не признавали, объявили «мертвым художником», травили и в итоге успешно затравили. Я долго жил с уверенностью, что при жизни все так и останется. Тогда только и оставались грезы, что если что-то изменится, может быть, то после моего ухода. Но потом все повернулось иначе − практически волшебным образом. Так что грезить я перестал и опять просто проживаю собственную жизнь, не беспокоясь о том, возьмут ли меня куда-нибудь или нет".

    "Давно понял, что я профессиональный дилетант. В архитектурном институте и прозу начал писать − именно там понял и ощутил, что такое творение как процесс и как результат; что на самом деле неважно, что ты делаешь: роман пишешь или картину или дом строишь. Главное, иметь, что сказать, и владеть языком для этого высказывания. Мне хочется адекватно передать те сложные, неоднозначные впечатления от реальности, которые она во мне будит. Все вместе передать: веселье и грусть, отвращение и восторг, красоту и жуть − как оно в жизни и есть, как я это и ощущаю. Считаю себя продолжателем традиции русского критического реализма".

    "То, что я люблю, чем я питался как художник, исчезает на глазах. Уж не говоря, что у прохожих на улицах и попутчиков в общественном транспорте на лица вернулось «советское» выражение".

    "Мне больше интересны неинтересные люди − в которых нет индивидуальности, которые незамутненное воплощение и выражение «коллективного бессознательного». Они рассказывают не столько о себе, сколько о месте и времени. К примеру, у меня до этого был цикл «Разгуляй», где главными героями нечаянно стали бомжи. Когда задумал цикл и начал смотреть вокруг через видоискатель, их оказалось намного больше, чем казалось. Они кругом, а мы их просто не замечаем. Вот они и стали главными героями − хотел загладить перед ними нашу общую вину невнимательности к ним".

    "...моя галеристка Филис Кайнд, которая меня открыла, затеяла разговор о моих творческих планах. Я ей рассказал, почему «социальный» проект перестал меня возбуждать и что возбудил новый, рассказал какой. Она внимательно выслушала, сказала, что это очень интересно, а потом принялась объяснять − и объясняла долго, − почему я должен продолжать делать то, что делаю. Что она меня вывела на рынок с этим продуктом, и все от меня этого и ждут, и я должен соответствовать ожиданиям, а она должна заставить людей вынуть из кармана деньги, а для этого сама должна быть уверена в продукте, который предлагает, − в таком роде. Я слушал ее и думал: «Я сидел в империи зла и делал ровно то, что я хочу, никого не слушая и ни на что не надеясь. И ровно благодаря своей независимости привлек ваше внимание. А теперь, значит, в вашей империи добра и свободы я должен плясать под вашу дудку? Фигушки! Лучше вернусь в Москву и буду продолжать делать, что хочу». И так и поступил".

    "Когда тебя дружно травят, переживаю − да, я же живой человек. С другой стороны, это бодрит − типа и один в поле воин. Вызовы меня всегда возбуждали, к чему-то побуждали. Выяснять отношения с советской реальностью, выяснять отношения с новой реальностью, выяснять отношения с критиками… Если раздражаю, если ненавидят, хотят и норовят уничтожить, значит, я что-то такое говорю-делаю, что провоцирует такие сильные чувства. И понятно, у кого провоцирует − а значит, я в порядке".

    Семён Файбисович

    Источник.


    56161271_2581731795233078_7577037954774728704_n.jpg

    Семён Файбисович и Лев Рубинштейн
     

Поделиться этой страницей