трафик Туземцы о себе.

Тема в разделе "Опыт художников и его синтез", создана пользователем Мила, 4 авг 2016.

  1. Мила

    Мила Администратор

    02-3.jpg


    "Одоевским в дни моей молодости никто особо не интересовался, он был почти забытой фигурой. Уже это привлекало. А главное, он, безусловно, один из ярких русских романтиков. Его Русские ночи — главное сочинение русского романтизма. Вообще он был загадочным человеком, создававшим вокруг себя ауру мистика и алхимика. Между прочим, он очень много занимался педагогическими программами для детей. Мне однажды попала в руки книга его педагогических сочинений. Там был составленный им букварь или вопросник для детей, заставлявший вспомнить и Гоголя, и Хармса. Меня этот букварь привел в полный восторг".

    "...для меня речь не идет о конфронтации одной традиции с другой, как нет, на мой взгляд, и конфликта между искусством современным и классическим. Это одно поле культуры. Почему между ними должна быть пропасть?"

    "Несколько лет тому назад мой друг Кирилл Кобрин подарил мне открытку с Меланхолией Кранаха. Это совершенно гениальное произведение, ее репродукции я не встречал ни в одной истории искусства. Более того, выяснилось, что Кранах написал по меньшей мере четыре Меланхолии, все абсолютно разные, все разбросаны по разным музеям: во Франции в Комбре, в Эдинбурге, в Копенгагене…
    Я отталкивался от Меланхолии, что во французском музее. Она написана через 15 лет после Меланхолии Альбрехта Дюрера и явно была рефлексией на нее. Кранах взял основные мотивы Дюрера, скажем девушку-ангела с крыльями, какие-то мотивы отбросил и сделал свой вариант Меланхолии.
    <...>
    Я этих художников воспринимаю как своих современников. Это беседа с ними. Мы говорим на одном и том же языке. Полного понимания нет, очень многие ключи потеряны, но отношение к эросу нас объединяет. Дюрер в этом смысле очень строгий, аскетичный почти. А Кранах, напротив, очень свободен, подчас охальник. Я понимаю их обоих, и в этом смысле они близки мне оба.
    Я бы так описал это мое отношение к старым мастерам: я вхожу в пространство их картин как режиссер. Причем режиссер, очень нежно относящийся к первоисточнику. Что-то оставляю, что-то меняю, подобно тому, как Кранах поступил с Меланхолией Дюрера.
    <...>
    Меланхолия — и не отчаяние, и не боль, и не страдание. В XIX веке так определяли психическое заболевание. Но Дюрер и Кранах, естественно, меланхолию понимали иначе. Для них меланхолия — это осознание непознаваемости мира. Ты стоишь перед огромной Вселенной и ничего в ней не понимаешь. Это состояние интеллектуального и экзистенциального столбняка. Это состояние нам, людям ХХI века, очень близко. Оно близко и мне".

    "Несколько лет назад была моя выставка в Московском музее современного искусства на Гоголевском бульваре, на ней мне одна моя приятельница заметила: «Знаешь, Витя, а ты уже европейский художник». Она была неправа, но, видимо, почувствовала в работах нечто, что ей подсказывало мою принадлежность не только Москве. Я себя ощущаю как русским художником, так и европейским — по сознанию".

    "...я как художник могу инсценировать потерю ключей. Я рисую что-то, а ключ, который помог бы зрителю понять работу, «забрасываю в траву». Зритель может поискать этот ключ, а может придумать свое прочтение".

    "Язык молчания все равно говорение, конечно. Действительно, в какой-то момент я искал такой язык. Но, хотя я что-то нащупал, мне не удалось удержать находку".

    Виктор Пивоваров


    quinn_pivovarov_viktor.jpg
    Виктор Пивоваров
     
  2. Мила

    Мила Администратор

    46837150_2040920379333791_6372266389494824960_o.jpg
    "Я лично решил стать художником, только для того, чтобы сохранить бренные черты отца, зная, что отец однажды уйдет. Отец смотрел на меня глубокими, бесконечно терпеливыми и добрыми глазами, а я с ужасом думал, что однажды он смотреть перестанет. Он смертен, эти дорогие черты истлеют, - мысль о конечности бытия не отпускала меня, я хотел остановить время. Нет, не прекрасное мгновение, отнюдь не радость бытия я хотел зафиксировать; не в пресыщенности переживаний, которую посылает Фаусту Мефистофель, было дело. Все вокруг было шатко и скверно; квартирка на первом этаже в блочном доме — окнами на трамвай и на московский окраинный социализм без рыбы и мяса. Но все это — было! И мой отец горбился за столом, сочиняя «Двойную спираль истории», философию исторического процесса, которая никому не была нужна; его не печатали, а бойкие доктора наук считались философами и вещали. О, какие значительные умственные пузыри возбухали в столичной прессе, но я не ревновал к ним своего папу, совсем нет. Я только молча молил: не уходи от меня. Путь будет всегда несправедливость и нищита, лишь бы ты не ушел от меня! Так я и начал рисовать — решил, что оставлю отца на холсте, неуязвимым для смерти. И всякий раз, берясь за кисть, я думал: я отстою этот рубеж перед небытием".

    Максим Кантор


    44765784_1994509080641588_5051737273675022336_o.jpg 46093473_10215510400210533_5912474566906609664_n.jpg

    Репродукции картин Максима Кантора "Отец за столом", "Отец и сын", "Страшный суд"
     
  3. Мила

    Мила Администратор

Поделиться этой страницей